Версия для печати

Нефронтовая Победа

Мне посчастливилось встретиться с Ксенией Семёновной Амелиной, в прошлом доцента кафедры химии. Два года назад она отметила своё столетие. При нашей встрече она рассказала:

Победу я встретила вместе с малышом своим, с сыном, уже не в Ленинграде, потому что нас пришлось эвакуировать. Мы с сыном доедали последние крохи, я уже не могла ходить. Муж попросил свое начальство, чтобы оно дало разрешение на эвакуацию.

И вот к нам пришел матрос и спросил: «Как вы относитесь к эвакуации?» Я говорю: «Как я могу относиться? Я уже не хожу. Так что давайте!» Надо было спасать сына.

Нас везли по реке на пароходе. Вывезли в лес, в котором была скрыта железнодорожная станция. Нас посадили на «подкидыш» матросы. Подкидыш — несколько вагонов доставил нас в лес к спрятанному составу, который и повёз нас на Большую землю. Матросы расселяли нас без суматохи, без криков. Сработали четко: знали кого и куда. И ни одна котомка не пропала! А котомок у нас с собой, конечно, было немного. Изумительно у этих матросов! На промежуточной стоянке в лесу нас покормили и посадили на поезд.

Поезд останавливался на разных станциях, чтобы выгрузить и отправить в местные медпункты тяжело больных. Некоторые погибали, не доехав. Но нас довезли до центра соединения железной дороги с рекой. И поместили нас с сыном Олежкой в зал железнодорожной станции, на второй этаж. Об этом дали знать мужу, а он ведь на Дальнем Востоке работал. И он приехал. Мы повидались; ничего не могли сказать друг другу толком, но важно, что повидались.

Он сказал тогда: «Ой, как хорошо еще вы выглядите!» Смешно так было!

Поезд с ним остановился буквально на полчаса, потом отправился дальше, на Дальний восток…

Когда он уехал, я увидела, что Олежка горит: у него красное лицо. Дело в том, что на вокзале мы занимали койку наверху, на втором этаже, а на первом была женщина с ребенком, с девочкой. Девочка у нее заболела и умерла. У нее была корь. И сын заразился. Я испугалась. Значит, и ему придется… Никакой поезд, никакая квартира нас не примут. Что делать? Тогда я взяла свои документы и пошла в распределительный центр для эвакуации людей. Сказала: «Вот, я могу быть педагогом», — и даю документы. Хорошо, говорят, Ханты-Мансийск, Самарово. И мне дают направление в Самарово. Я беру, и с удовольствием, прошу только меня на пристань отвезти. Сестра, которая принимала нас в гостиницу, где мы заняли койку, предполагала, что ребенок-то у меня здоровый. А потом сказала: «Вы знаете, я ведь не могу без разрешения врача вам койку дать». Я говорю: «Хорошо, я пойду на прием», — не показала виду, что сын болен. Из жалости она дала мне койку до приема. А я Олежку потащила к врачу: он уже почти ходить не мог — такая высокая была температура! Пришла в поликлинику, врач стала осматривать сына. Осмотрела и сказала: «Ничего! У него уже чистые легкие и горло чистое», — и дала разрешение на право получения билета на пароход. Вот выручила!

Я купила билет до Самарово.

И вот я прохожу на посадку, рано утром. Тащу Олежку, он уже не может идти, и сестра, которая через мостик пропускает, спрашивает: «Почему вы его тащите?» — «Так ведь он же спит!» И ведь верили все мне! В конце концов, я ступила на пароход, мне показали, где четвертый класс: там у меня была койка.

Как много людей добрых было! Иду и вдруг слышу мужской голос: «Мать, а мать! У тебя ребенок, иди на мою койку, а я себе место найду!» Это голос молодого солдата, который, наверное, шел на побывку. «Я себе найду место!» И дает мне нижнюю койку! Это такое было счастье! Я Олежку устроила, стала за ним ухаживать. А плыть нам нужно было семнадцать дней до Самарово!

Я старалась кормить сына тем, что он любил. А он очень любил гоголь-моголь. И я покупала или меняла какие-нибудь свои шмотки на сахар, на яйца, на молоко, чтобы его приготовить. За два дня до высадки у него кончился самый опасный период для кори: сыпь прошла, температура снизилась. И я его потащила на палубу. Как он обрадовался свежему воздуху! И красоте, по которой мы ехали.

И вот мы стали высаживаться, меня с Олежкой матросы последними вытащили на бережок, с нашими шмотками. Посадили — и мы сидим. Красотища кругом! Средняя Россия, цветущая. Мимо едет пролетка. В пролетке, запряженной в одну лошадь, сидит мужчина. Остановился. «Вы откуда?» — «Из Питера». — «И куда?» — «А мне нужно, вот, в школу». — «А-а-а! Чтобы туда попасть, надо получить разрешение. И медосмотр придется пройти». Я говорю: «Хорошо». Я со всеми соглашалась.

И вот меня опять осмотрели, Олежка — сыпи нет, горлышко чистое, легкие свободные. Господи, думаю, какое счастье! Острый момент кори прошел. Хорошо, что длинный путь был морской.

В распределительном пункте, и мне сказали, как проехать к школе. Прихожу в школу: она большая, двухэтажная. Заведующий учебной частью посмотрел мои документы. «Мы вам дадим химию. От седьмого класса и выше». Я говорю: «Хорошо». Я согласилась, а через некоторое время он сказал: «А вы знаете, и математику вам придется взять, алгебру и геометрию в 6-х и 7-х классах». Я говорю: «Хорошо». Я на все соглашалась.

Стала работать в школе. При школе у каждого преподавателя имелся свой домик с участком. Потому что люди-то приехали устраиваться туда надолго. Мне говорят: «Вот, там баба Анна есть с дочерью, у них квартира, две комнаты, одну они могут сдать». Но эта баба Аня со своей дочкой оказались людьми вороватыми. Они мне вспарывали пакеты, вытаскивали, что им было нужно, хотя я им платила сорок рублей в месяц. В конце концов, когда выпал снег, и я купила сыну лыжи — их тоже украли. Тогда я взмолилась: «Послушайте, — говорю учителям, — у кого еще можно снять?» И мне сказали у кого: был домик у двух вдов.

Мне предложили комнатку в 8 метров: кровать и два окошечка — одно на воду, а другое в сад. Я согласилась. Мне сказали: будете платить в месяц 40 рублей и кубометр дров. Меня это устроило: кубометр дров полагался учителям за каждый месяц работы. И я стала жить с Олежкой в этом доме.

Мне дали класс, около 40 человек из Петроградского детского дома, который вывезли в эвакуацию. Надо было геометрию и алгебру там вести. Что делать? В детском доме за ними плохо следили, может быть, чуть-чуть кормили, а за занятиями точно никто не следил. Я тогда решила: нужно заставить детей учиться. И я сказала им: «У нас старого и нового материала нет. Всё должны знать. И я каждый раз буду спрашивать человек 15». Так и делала.

Помню, задаю вопрос, тянутся ручонки, — не меньше 10 человек хотят ответить. Я каждого спрошу и сразу оценку ставлю и говорю, какая ему оценка. Так я их и учила.

Но соседям-преподавателям не понравилось, что шум большой от откидных парт. И шум от ответов: столько спрашивать надо было! В конце концов, эти преподаватели написали заявление в бюро райкома о том, что появилась учительница, которая не умеет учить, а только шум создает и мешает учиться другим в соседних классах. И вот меня вызывают в бюро райкома. Я пришла. А тогда директор школы говорит секретарю партийного бюро: «Она как мать обращается с детьми. А шумят, потому что им всем хочется ответить. Она спрашивает много. Попробуйте сделать так, чтобы они тянулись все, желая получить оценку!»

Я заинтересовала, иными словами, ребят учиться. В конце концов, наступает день экзаменов. Как-то иду из дому, и меня останавливает один ученик. «Ксения Семеновна! Это я вам на ухо только: вы знаете, Дроздова снова пишет заявление на вас и на нас, что вы не умеете учить, занимаетесь не тем, чем нужно и вот мы шумим». Я говорю: «А вы не бойтесь! Ничего не бойтесь, и все будет хорошо. Вот посмотрите! Вы только готовьтесь!» Пришел день экзамена и эта Дроздова, которая занималась учебным вопросом в бюро райкома, пришла на экзамен в качестве ассистента. И вот дети вытаскивают билеты, отвечают. Все ответили. И все сдали! Здорово! Все были счастливы!

Помню, как мы встретили День Победы. Мы пошли в парк, все шли, кто был жив; все танцевали, кричали, пели, — потому что Победа! И в это время мне пришел вызов: мужу удалось добыть разрешение, и мы поехали в Ленинград. Какой нам состав подали! Из полуразрушенных теплушек, но нам было всё равно! Важно, что на колесах. У всех отъезжающих были счастливые лица.

Я вернулась работать на «Ленфильм», в лабораторию цветного кино, где работала до войны. А уже позже перешла на работу в ЛИТМО.

Тимофей Никулин студент гр.2101

Предыдущая статья     Следующая статья